Записки капитана-очевидность, умные и абсолютно без

«Ликом земли» называли древние мусульманские писатели Самарканд, европейцы не без оснований писали о «среднеазиатской Москве» и Риме. Каждая пядь земли города хранит, подчас, прекрасную, как миф, быль истории. Каждый закоулок, упершийся в стену гробницы или мечети, воскрешает исчезнувшие эпохи: камень медресе (школы), высохшая пепельная почва настойчиво твердят о прошлом столицы Тимура.

Смуглокожий мальчик продает легкие, источенные веками монеты времен Александра Македонского. Значение этих пылинок полулегендарной истории ему неизвестно — он раскопал их, играя, на окраине города. Рябой армянин пристает на Регистане, запрашивая чрезмерные деньги за маленькую нефритовую гемму, именной печатки. Древнегреческие крестообразные письмена подтверждают ее давность. Грубо высеченная на гемме голова воина. Прах ее владельца давно слился с землею, но печатка — талисман, как плита над могилой, возвращает мысль живого к мертвому, к далекому прошлому Самарканда.

История Самарканда уводит исследователя в недра тысячелетий.

Расположенный в центре сплетения дорог, ведущих в Индию, Персию, Китай и к низовьям Волги, с хорошо орошенной и потому плодородной землей, город за много веков до начала европейской цивилизации слыл богатым и культурным. Жадные мечты деспотических военачальников неизменно неслись через смертоносные пустыни, крутые горы, через буйный Зеравшан к Самарканду, сулящему крупную добычу победителю. В 329 г. до нашей эры в город ворвались войска Александра Македонского. Хищный и смелый полководец, полулежа на золотых носилках, прибыл в город во главе своей армии. Выгодное стратегическое положение покоренного города, ровный климат, благоустроенность не раз привлекали Александра в Самарканд. В ту пору нынешний Самарканд — тогда столица Согдианы — был окружен толстыми стенами и обладал внушительной цитаделью.

В начале VIII века к городу подошли, пьяные от победы и крови, жестокие полчища арабов. Они двигались, как барханы пустыни, все придавливая, сметая на своем пути. Озлобленные осадой, ослепленные золотом, роскошью, они разграбили город, уничтожая дома и людей. Храмы Зороастра и Будды были превращены в мечети. Влиянию Китая, начаткам буддийской культуры был нанесен сокрушительный удар. Вслед за тем на протяжении столетий город то наново отстраивался, то разрушался. Непрестанные войны бросали его от одного повелителя к другому.

Наибольшему разгрому подвергся Самарканд в 1212 г., когда Средняя Азия стала добычей воинов величайшего полководца Востока Чингиз-хана. 110 тысяч фанатически настроенных магометан защищали стены считавшегося священным города. В результате осады только двадцать принимавших участие в бою слонов оказались в плену; самаркандское войско было поголовно перебито, город сожжен.

После смерти Чингиз-хана, создавшего государство невиданных размеров, уцелевшие жители Самарканда, как и их потомки, долго не знали спокойных дней. Годы смуты, раздоров наследников великого монгола губительно отражались на их подданных. Славный некогда город, казалось, навсегда стал обиталищем нищеты и рабства. Но в конце XIV века Самарканд опять озарен лучами славы своего господина. «Железный хромец» Тимур-ленг избрал его своей резиденцией. Решительный организатор и стратег, садист и художник, рассматривая мир как шахматную доску, недавний разбойник Тимур подчинял для себя страны и народы. Его честолюбие, власть, богатство, деспотизм безграничны. Он возводит грандиозные здания, которым не было равных в мире, стремясь прославить свое имя.

На краю современного города, возле базара, где десятки лавок торгуют всевозможными сортами кишмиша, высятся развалины соборной мечети Биби-Ханым. Романтическая легенда приписывает постройку мечети Биби-Ханым главной жене Тимура. В действительности это выдумка. Никогда не существовала в гареме Тимура женщина с таким именем. Никогда не было и архитектора, улетевшего в Мешхед от гнева Тимура, грозившего мщением за любовь к Биби-Ханым. Строил соборную мечеть сам Тимур незадолго до смерти. Возможно, что как раз там, где теперь искривилась темная лавчонка, пропахшая бараньим салом, стояли носилки старого Тимура. Бессильный в борьбе с недугом, он следил за постройкой. Несколько сотен полуголых рабов возводили фундамент, никогда не вылезая из размываемых осенним дождем грязных ям. Поднимали на поверхность земли только мертвых.

Иногда взбешенный от нетерпения семидесятилетний грозный царь, желая ускорить работу, кидал рабочим куски сырого мяса.

По широким дорогам к Самарканду ползли люди и верблюды, несущие из Персии и Индии строительный материал; царевичи и эмиры наблюдали за постройкой. Но тщетно Тимур хотел превзойти прочностью строения фараоновы пирамиды. Придворные льстецы солгали в своих предсказаниях, будто соборная мечеть Тимура простоит дольше, чем будет существовать мир. Исключительный по красоте и украшениям, этот архитектурный памятник среднеазиатского средневековья быстро разрушился, и теперь только стены да обломки редчайшей окраски свидетельствуют о былом великолепии.

У входа в разрушенную мечеть стоит резной мраморный пюпитр, некогда находившийся внутри храма. Темная фантазия невежд приписывает пюпитру, подставке для корана, силу, излечивающую женское бесплодие, и женщины, скрытые паранджой, извиваясь как ящерицы, проползают меж толстых мраморных подножий, произнося молитву. Наперекор здравому смыслу кажется тогда, что они уцелели со времен Тимура, с той только разницей, что лица их в ту эпоху были открыты.

Косность и цепкие догмы ислама, поработившие миллионы людей, крепче стен мечети Биби-Ханым. Но наступают времена, которые и книгу Корана превратят в такой же безобидный памятник старины, каким стала древняя мечеть.

Дорога от Биби-Ханым к Шах-Зинда ведет через пригородный, провинциального вида сад, с неизбежными, как лунная ночь и ученическая любовь, «кругом» и темными аллеями. Шах-Зинда — гробница Кусама-бин-Абасса, двоюродного брата Магомета, убитого будто бы, по преданию, во время чтения Корана. Тимур пышно украсил гробницу признанного людской молвой «святого» и похоронил нескольких жен на склоне горы вблизи легендарного Кусама. Так появились и слились в одно причудливое и трогательное посмертное жилище, невысокие стены и четырехугольные усыпальницы, по обе стороны узкой аллеи, спускающейся с пригорка к долу. Семнадцать жен, не считая рабынь и наложниц, было в Тимуровом гареме. Со всех концов завоеванного края свозили Тимуру женщин, и те из них, которые умерли при жизни своего господина, вместе с детьми похоронены в Шах-Зинда. Прохладно и сумрачно в квадратных комнатах над гробницами, на могильных плитах еще заметны очертания рыбы — символ молчания и смерти, изразцовые стены сохранили наивные надписи, сообщающие об умерших и направляющие их в сказочное царство Аллаха и его пророка. На крутом подъеме к мавзолею Кусама проложена широкая ступенчатая лестница. У стены, пробившись из-под камня, выросли два гибких чахлых деревца. Их ветви обвязаны множеством огрызков маты, реже шелка, тесемками и нитками. Каждый клочок материи здесь — чья-то молитва, мечта, слеза. Нищетой, бедами, невежеством брошенные к вере молельщики и молельщицы, поднимаясь по нескончаемым ступеням лестницы, отрывают лоскутки от одежды, паранджи, пояса или платка и привязывают их к ветвям деревьев в качестве напоминаний святому Кусама о настойчивых просьбах людей. Вот и теперь худая женская рука выползает из-под вылинявшей паранджи, и пальцы, путаясь, что-то привязывают к стволу дерева. О чем она просит? Болен ли ребенок, покупает ли муж еще одну жену или презирает ее за бесплодие? Другая женская фигура, безликая девушка в зеленой парандже, долго возится, стараясь прикрепить маленькую ленточку: она молит о том, чтоб муж-покупатель ее не был зол, стар, болен. Или, может быть, ей сквозь черную сетку приглянулся кто-нибудь, и у подруги, его сестры, они виделись тайком и полюбили друг друга.

Наверху, завершая узкую галерею усыпальниц, мощеная площадка перед дверью в мечеть Кусама из рода Магомета. Дверь из не изъеденного веками дуба, с искусной резьбой и поржавевшими железными петлями — дар Тимура. В одной из небольших прилегающих к гробнице комнат на полу, вытянув ноги на подставку очага, прикрытого одеялом, попивая из кашгарской пиалы зеленый чай, сидит местный знахарствующий «святой», на которого как бы падает косой луч громкой славы Кусама. Он походит лицом на лису и на шакала. Серо-золотые, быстро перебегающие глаза никогда не выдерживают взгляда, хищный нос принюхивается как бы в поисках добычи, тихий вкрадчивый голос напоминает голоса монахов любой религии и нации, движения рук заучены и точны. У него большая практика, и с каждым годом тучнеют жены, увеличивается число баранов, ослов и сундуков с дорогими покрывалами.

Из преддверия гробницы Кусама сквозь стекла дверных створок виден «гроб» святого, — нечто большое, плотно и пышно задрапированное тканями, похожее на вздувшийся шкаф. Над гробом «туги», высокие шесты с привязанными наверху хвостами яков, священных для суннита. На толстых длинных прядях хвостов, как бантики на косичках ребенка, болтаются лоскутики — напоминания святому. Вокруг гробницы свалены приношения: желтые, острые, как клыки хищников, рога и пышные хвосты.

По четвергам из мечети Кусама по узкой сдавленной прямыми стенами улочке Шах-Зинда, вниз к молельням, спускаются фанатики-дервиши. Глаза их освещены безумием, тела вздрагивают, как в ознобе; такими бывают малярики в момент приступа или тифозные в мучительные предкризисные дни. Покачиваясь, они входят в низкую просторную залу, где начинается верчение. Вначале дервиши вертятся медленно, глаза их то смыкаются, то открываются, лишенные мысли, затвердевшие, выпирающее из орбит, как у мертвецов. Движения, точно у загипнотизированных, механически отчетливы. В беспомощной улыбке распускаются губы, пугающе виснут руки, голоса заметнее сдавливаются спазмом. Постепенно нарастая, ускоряется темп кружения, все труднее распознавать лица. Тишина чаще прерывается чувственным вздохом, бормотанием или воплем. Душно, несмотря на льющийся в открытые окна воздух. С приглушенным криком, подкошенный головокружением, самовнушенным экстазом, падает дервиш. Фанатическая агония кончается, и наступает забытье. Старики раньше других постигают «блаженство общения с богом». Они лежат жуткие и отвратительные. Ничего сколько-нибудь возвышенного, интригующего не отражают их затуманенные глаза и судорожные позы. Что-то скотское, глубоко чувственное, точно маска похоти на бледных лицах, мокрых от пота и слюны. Наиболее тягостное впечатление производят молодые, «начинающее» дервиши, из всех сил стремящиеся постигнуть ощущение «экстаза». Неистовствуя среди лежащих вздрагивающих, как умирающая рыба, тел, они кружатся, кружатся, падая и снова поднимаясь.

Есть дервиши-молельщики. Собираясь накануне праздничной пятницы, они садятся, образуя круг, и раскачиваются верхней частью корпуса в такт неслышно произносимым текстам Корана.

После исступленных радений дервишей, жутких и нелепых, как самоистязание, насквозь чувственных и мучительных, как добровольная пытка, — шум современного города, вид поезда и иглы радиостанции, возвращающие к XX столетию, приносят понятное облегчение. Болезненные, оборванные истерики-дервиши, закончив радения, расползаются по Самарканду в поисках милостыни.

В Самарканде выборы в городской совет, и улицы в этот день запружены людьми; одно из выборных собраний происходит в мечети «Гур-эмир» (могила эмира). Женщины идут на выборы обособленно, закрытые паранджой и сеткой. Во дворе основательно полинявшего и потрескавшегося здания гробницы Тимура трудно пробираться среди избирателей, громко разговаривающих между собой. В сводчатой грязной прихожей «Гур-эмир» расположилась избирательная комиссия, обсуждающая кандидатуры. Среди возбужденных людей в пестрых ситцевых и шелковых халатах, в тюбетейках, в чалмах, с трудом отыскивается сторож мавзолея. Он неохотно открывает дверь усыпальницы. Внутри полумрак. Внутренние стены, как и наружные, пострадали от времени. Видны еще украшения из яшмы и золота, попадается тонкая сложная резьба и отчетливые письмена — изречения. Не все из находившегося в «Гур-эмир» осталось на месте, много ценного расхищено; инкрустированная слоновой костью дверь главного входа давно увезена в Эрмитаж. Минареты рухнули. Величавость усыпальницы нарушена пристройками позднейших времен. Низкая мраморная решетка окружает могильные плиты Мухаммат-султана, Тимура, Улуг-бека, еще нескольких тимуридов и мудрых сеидов Омара и Берике.

Редкостный нефрит служит могильной плитой Тимуру. На нем подробно изложена вымышленная родословная Тимура. Сын крестьянина, пришедший через разбой и грабежи к короне, Тимур, чувствуя потребность призвать легенду в помощь своему мечу и скипетру, произвел себя в потомки Чингиз-хана. Наивный миф о непорочном зачатии девой Аланкувой от солнечного луча предка Тимура высечен на его могиле.

Сырой воздух мавзолея гонит к выходу. Во дворе разгар выборов. Взобравшись на скамью, оратор в тюбетейке объясняет по-узбекски задачи советов. Начинается голосование.

Значительно лучше, чем «Гур-эмир», сохранилась на Регистане — площади, примыкающей к круглому крытому базару тюбетеек, мечеть Улуг-бека. Теперь она тщательно реставрируется.

Улуг-бек — сын сумасшедшего Шахруха, внук Тимура, унаследовал от деда пытливый непокойный мозг мыслителя, жестокость первобытного варвара и верное чутье художника. Войной он захватил престол и этим ограничил завоевательские стремления, отдавшись науке. В этом больном человеке сочетались и боролись многочисленные противоречия. Он строил школы, помогал беднякам, подолгу не отрываясь работал в построенной им близ Самарканда обсерватории, похожей на башенку звездочета или алхимика, обогащая астрономию таблицами вычислений, научными опытами и выводами, еще не устаревшими даже теперь, превращая Самарканд в блистательный культурный центр. Вместе с тем, объятый садистическим порывом, Улуг-бек, ученый, гуманист, измышлял злейшие пытки и радовался зрелищам казней и физических издевательств. Он умел, словно ядовитый паук, плести паутину интриг и лжи. Соперничая с Тимуром в великолепии зодческих достижений, мечтая поразить врагов и ослепить подданных грандиозностью и роскошью архитектурных затей, Улуг-бек построил соборную мечеть в центре своей столицы на Регистане. Еще поныне целы стены, не стерлась окраска, видна мозаика. Каждая деталь здания, выдержанного в слегка измененном мавританском стиле, поражает количеством затраченного труда и точностью людского ока. Мировые памятники зодчества, неповторимая Альгамбра, подавляющие мощью соборы Италии не превосходят по-своему несравненной небесно-голубой мечети Улуг-бека.

Тут же на площади находятся еще два старинных здания: мечети и медресе — школа богословия и юриспруденции древнего Востока.

У ворот обветшалой мечети расселись уличные парикмахеры, бритва гуляет по намыленным головам и ножницы подравнивают пышные бороды; снуют болтливые, плутоватые гиды-проводники и продавцы «антиков» — древностей, не всегда, впрочем, доподлинных. Тут же сбоку, на деревянной дверке прибита плохонькая вывеска: «Средазкомстарис», Среднеазиатский комитет по охране памятников старины, искусства и природы.

Невзрачна и мала клетушка, в которой расположился комитет. Не имея достаточных средств, он пытается все же поддержать и сохранить прекрасные строения, плиты и камни, — молчаливых свидетелей своеобразия почти неведомых веков. Все углы комнатки комитета завалены калеками-кувшинами, безногими вазами, облепленными землей черепками.

На Регистане предполагаются работы по выпрямлению наклонившегося, как мачта в шторм, минарета мечети Улуг-бека. Пока что от падения его спасает удачливо придуманный железный проволочный корсет и костылеобразные подпорки. Лучи солнца играют на лазурной яркой облицовке минарета, и кажется, что он обернут в гигантский кусок блестящего, пестро раскрашенного линолеума.

Во время раскопок в окрестностях города найдены печи, в которых выделывались пятьсот лет тому назад изразцы, но секрет изготовления их пока остается неизвестным. Никакая фабричная выделка не может в художественности и прочности конкурировать с непревзойденным производством безымянных гениальных мастеров.

Высоко под плоской крышей ремонтируемой мечети, разгуливая по кружеву лесов, рабочие перекликаются с находившимися внизу добродушными бездельниками, весь день проводящими на базаре и на площади. Посредине Регистана наскоро сколоченная деревянная трибуна, с нее в митинговые дни произносятся смелые речи, к которым все еще недоверчиво прислушиваются крепкие, загорелые люди в глубоко запахнутых халатах, выбегающие на площадь из лавок, чайхане и дворов.

К площади, шурша, подъезжают автомобили, курсирующие между вокзалом и базаром, грохочут вблизи автобусы, по сходной цене недавно купленные в Италии, слышны вдали гудки «кукушки» — городского поезда, но едва войдешь сквозь холодные ворота во внутренний дворик медресе, и несколько столетий сброшены со счетов времени. Плеши на мозаичных стенах, прерывающие рисунок орнамента или священную цитату из Корана, ободранная крыша, ряд шатких балкончиков, точно гнилых зубов, подтверждают, что медресе — нуждающийся в починке памятник эпохи Тимуридов. В кельях медресе все еще живут мальчики и старцы — ученики. По-прежнему полумеханически затверживают они тексты молитв, загромождая память хламом и мудростью хитрейшего Корана. Вызубривают давно отмершие и вычеркнутые временем юридические науки, пригодные разве только для монархии фантастического Гарун-аль-Рашида. Плавно проходит мимо мужчина в голубом халате с лицом библейского пророка. Он учится в медресе уже 25 лет. Бормоча, плетутся по двору муллы-учителя, перелистывая пахнущие тленом страницы молитвенников, сквозь открытые маленькие окна из келий несется заунывное чтение нараспев.

В песочном море на окраине Самарканда затонул мертвый город Афросиаб, процветавший в VII веке. О нем сообщают древние летописи. Теперь на холмах, под которыми погребен город, разрастается кладбище. Мертвые на мертвых. Несмотря на то, что кладбище современно, кажется оно старинным. Могилы заброшены, не прибраны, будто все нити с живыми оборваны. Никаких иллюзий и надежд не оставляет кладбищенская картина. Нет цветов, венков, декоративных надгробий, много могил безымянных; только богатые покойники имеют серую плиту с каменной шапкой в изголовье, обращенной к востоку, где предполагается Мекка.

Под земляным покровом схоронен Афросиаб. Но не откроется ли миру под могильным курганом, созданным природой над городом древних, клад, подобный Помпее или Хара-Хото?

Другие материалы о Самарканде:
https://rus-turk.livejournal.com/569602.html