Толково. Про Россию и пропаганду.
Jun. 30th, 2015 02:06 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mdmxhttp://magazines.russ.ru/znamia/2015/3/14f.html
...
Аналогичные события происходили и в других странах Европы, и тут на память приходят мемуары Стефана Цвейга, один фрагмент из которых очень часто вспоминали в Москве в 2014 году: «Постепенно в эти первые военные недели войны 1914 года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные, как одержимые, жаждали крови. Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов, и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов — в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой вроде “Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить”, или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Франции или Бельгии. Да, они даже осторожно намекали, что подобный взгляд на войну как на преступление, собственно говоря, следовало бы довести до сведения властей, ибо “пораженцы” — красивое слово было изобретено как раз во Франции — самые тяжкие преступники против отечества. Оставалось одно: замкнуться в себе и молчать, пока других лихорадит и в них бурлят страсти».
...
Одним из характерных примеров «патриотической истерии», на которые указывает Янов, стали настроения, охватившие русское общество в начале подавления Польского восстания в 1863 году. В это время чуть ли не единственным представителем русской публицистики, пытавшимся поднять голос против войны — и соответственно оказавшимся в классической роли «национал-предателя» и «пятой колонны», стал живущий в Лондоне Герцен, — но он разошелся во взглядах на Польское восстание даже с другими сотрудниками «Колокола», в том числе с Бакуниным, а популярность «Колокола» в России катастрофически упала — причем, по свидетельству Герцена, безвозвратно. Характеризуя тогдашнее состояние общества, Герцен писал, что «дворянство, вчерашние крепостники, либералы, литераторы, ученые и даже ученики повально заражены; в их соки и ткани всосался патриотический сифилис»8. Подозревая свое одиночество, Герцен выражал предположение, что, видимо, «ни один разумный луч еще не может проникнуть и ни одно отрезвляющее слово не может быть слышно за шумом патриотической оргии», а именно «во время общего опьянения узким патриотизмом».
Можно заметить, что Ленин в 1915 году писал примерно то же самое, что Герцен полувеком ранее, — они просто констатировали, что все слои и сословия русского общества заражены шовинизмом («сифилисом патриотизма») и преодолеть это невозможно.
Впрочем, следы подобных предвоенных истерий мы находим задолго до нового времени даже в древности. Тут огромный интерес представляют сведения, сообщаемые Плутархом о древнеафинском полководце Никии. Никий, пользовавшийся авторитетом опытного и победоносного военачальника, был категорически против афинского вторжения на Сицилию — однако афинское население охватил такой завоевательный энтузиазм, что Никий был вынужден вопреки своей воле возглавить войско, он проиграл войну, а сам был взят в плен, где и погиб. О предвоенных настроениях в Афинах Плутарх сообщает следующее: «Никию не удалось отговорить афинян от похода в Сицилию, к которому их склоняли послы Эгесты и Леонтин. Сильнее Никия оказался честолюбивый Алкивиад, который еще до созыва Собрания воодушевил толпу своими многообещающими планами и расчетами, так что и юноши в палестрах, и старики, собираясь в мастерских и на полукружных скамьях, рисовали карту Сицилии, омывающее ее море, ее гавани и часть острова, обращенную в сторону Африки. На Сицилию смотрели не как на конечную цель войны, а как на отправной пункт для нападения на Карфаген, для захвата Африки и моря вплоть до Геракловых столпов. Все настолько увлеклись этим, что мало кто из влиятельных лиц выражал сочувствие доводам Никия. Люди обеспеченные не высказывали вслух своих мыслей из страха, что их упрекнут в нежелании нести расходы по снаряжению судов».
...
Аналогичные события происходили и в других странах Европы, и тут на память приходят мемуары Стефана Цвейга, один фрагмент из которых очень часто вспоминали в Москве в 2014 году: «Постепенно в эти первые военные недели войны 1914 года стало невозможным разумно разговаривать с кем бы то ни было. Самые миролюбивые, самые добродушные, как одержимые, жаждали крови. Друзья, которых я знал как убежденных индивидуалистов, и даже идейных анархистов, буквально за ночь превратились в фанатичных патриотов, а из патриотов — в ненасытных аннексионистов. Каждый разговор заканчивался или глупой фразой вроде “Кто не умеет ненавидеть, тот не умеет по-настоящему любить”, или грубыми подозрениями. Давние приятели, с которыми я никогда не ссорился, довольно грубо заявляли, что я больше не австриец, мне следует перейти на сторону Франции или Бельгии. Да, они даже осторожно намекали, что подобный взгляд на войну как на преступление, собственно говоря, следовало бы довести до сведения властей, ибо “пораженцы” — красивое слово было изобретено как раз во Франции — самые тяжкие преступники против отечества. Оставалось одно: замкнуться в себе и молчать, пока других лихорадит и в них бурлят страсти».
...
Одним из характерных примеров «патриотической истерии», на которые указывает Янов, стали настроения, охватившие русское общество в начале подавления Польского восстания в 1863 году. В это время чуть ли не единственным представителем русской публицистики, пытавшимся поднять голос против войны — и соответственно оказавшимся в классической роли «национал-предателя» и «пятой колонны», стал живущий в Лондоне Герцен, — но он разошелся во взглядах на Польское восстание даже с другими сотрудниками «Колокола», в том числе с Бакуниным, а популярность «Колокола» в России катастрофически упала — причем, по свидетельству Герцена, безвозвратно. Характеризуя тогдашнее состояние общества, Герцен писал, что «дворянство, вчерашние крепостники, либералы, литераторы, ученые и даже ученики повально заражены; в их соки и ткани всосался патриотический сифилис»8. Подозревая свое одиночество, Герцен выражал предположение, что, видимо, «ни один разумный луч еще не может проникнуть и ни одно отрезвляющее слово не может быть слышно за шумом патриотической оргии», а именно «во время общего опьянения узким патриотизмом».
Можно заметить, что Ленин в 1915 году писал примерно то же самое, что Герцен полувеком ранее, — они просто констатировали, что все слои и сословия русского общества заражены шовинизмом («сифилисом патриотизма») и преодолеть это невозможно.
Впрочем, следы подобных предвоенных истерий мы находим задолго до нового времени даже в древности. Тут огромный интерес представляют сведения, сообщаемые Плутархом о древнеафинском полководце Никии. Никий, пользовавшийся авторитетом опытного и победоносного военачальника, был категорически против афинского вторжения на Сицилию — однако афинское население охватил такой завоевательный энтузиазм, что Никий был вынужден вопреки своей воле возглавить войско, он проиграл войну, а сам был взят в плен, где и погиб. О предвоенных настроениях в Афинах Плутарх сообщает следующее: «Никию не удалось отговорить афинян от похода в Сицилию, к которому их склоняли послы Эгесты и Леонтин. Сильнее Никия оказался честолюбивый Алкивиад, который еще до созыва Собрания воодушевил толпу своими многообещающими планами и расчетами, так что и юноши в палестрах, и старики, собираясь в мастерских и на полукружных скамьях, рисовали карту Сицилии, омывающее ее море, ее гавани и часть острова, обращенную в сторону Африки. На Сицилию смотрели не как на конечную цель войны, а как на отправной пункт для нападения на Карфаген, для захвата Африки и моря вплоть до Геракловых столпов. Все настолько увлеклись этим, что мало кто из влиятельных лиц выражал сочувствие доводам Никия. Люди обеспеченные не высказывали вслух своих мыслей из страха, что их упрекнут в нежелании нести расходы по снаряжению судов».
